Спокойная, как сам дзен, уравновешенная по горизонтали красота храма Равенства кажется совершенной. Но именно в этой завершённости Янаги видел её скрытую уязвимость.
В одном из номеров журнала Мингэй я обнаружил статью Янаги, опубликованную уже после его смерти и не вошедшую в полное собрание его сочинений. По какой-то причине автор даже не успел дать ей названия, что по иронии судьбы сделало саму эту статью символом незавершённого совершенства. Янаги писал:
«Красота чайной посуды — это красота “несовершенного” и “незавершённого”. Нельзя сказать, что эта черта свойственна исключительно чайной посуде, но именно в ней она наиболее выражена. Почему же “совершенное” не обладает достаточной красотой? Почему “незавершённое” кажется более прекрасным? Это вопрос общего порядка.
Ответы можно давать с разных позиций. Когда произведение завершено, это означает, что оно достигло своего предела. Полное — значит ограниченное. Оно застывает в своей завершённости. В нём остаётся мало места для манёвра. Оно упорядочено, отсечено и завершено. Как результат, оно не оставляет ничего для воображения. Зритель оказывается скован им, лишён возможности двигаться. Совершенное — это застывшее, неподвижное. Оно подобно смерти. Зритель не чувствует в нём тепла и умиротворения. У него возникает ощущение стеснённости и нехватки свободы.
Вполне естественно, что такая природа далека от истинной красоты. Совершенное, чрезмерно симметричное и упорядоченное, не может быть красивым. Или, по крайней мере, ему тяжело стать красивым». (Стр. 2)
Эти строки Янаги похожи на невидимые трещины, готовые вот-вот впиться и разрушить идеально симметричное здание храма Равенства, но неожиданно картину спасает береговая линия окружающего храм пруда, изрезанная естественным образом. С северной стороны пруд Адзи шире, с южной — уже.
«Пруд Адзи» звучит как «Пруд Вкуса». Лёгкая рябь на воде ломает стройное отражение храма, словно лёгкая терпкость сенча: нарушающая, но не разрушающая.
Автор использует термин ваби, приравнивая его к сдержанной глубине сибуса (терпкость) и сокровенной глубине югэн, но тут же предупреждает читателя. На языке чая смысл его слов в том, что терпкость красоты необходима, но не должна переходить в навязчивую горечь. Он пишет:
«Если кривизна или небрежность становятся чрезмерными, они превращаются в уродство. Если они переходят грань, они становятся нелепыми и оскорбляют чувства. Болезненная красота — не есть истинная красота. Красота должна быть здоровой. Несовершенство не должно быть болезненным. Если в основе лежит покой, асимметрия допустима. Но если она становится вызывающе шумной, то превращается в нелепость». (Стр. 3)
И здесь Янаги ставит читателя в классическое перепутье упования на «иную силу» Будды или сознательное приложение «своей силы».
«В буддизме ясно сказано: есть путь “собственной силы” (дзирики) и путь “другой силы” (тарики). Это два разных входа. Первый — путь гения, второй — путь обычного человека».
Путь иной силы — это либо лишённый эго массовый труд ремесленников, либо то, что Нисида называл «чистым опытом», присущим маленьким детям.
«Красота детского сердца воспевалась многими мудрецами. “Если не станете как дети, не войдёте в Царство Небесное”, — говорил Иисус. А Иккю Содзюн восхвалял чистоту “краснокожего младенца” (акаго). Он говорил: “Сердце младенца — благое сердце”. Обучать чистого и невинного ребёнка нечему — в нём и так всё есть. Естественно, что в детских рисунках живёт красота.
То, что мы называем “красотой”, — это сама ценность вещи. То, в чём нет ценности, мы называем “грязным”. Красота связана с чистотой. Именно поэтому люди любят детей. Когда взрослые, погрязшие в хитрости и грехах, видят что-то столь чистое, они чувствуют проблеск спасения».
Далее Янаги говорит о втором, осознанном методе преодоления завершённости своими силами.
«Здесь проявляется облик “несовершенства” второго типа. На этот раз это уже не просто отсутствие завершённости. Это и не состояние “младенца”. Это воля, которая стремится к совершенству, но намеренно отбрасывает его. Путь здесь лежит через отрицание совершенства ради обретения полноты. Это не бегство от цельности, а шаг за пределы цельного. Это отважный вызов совершенству, решительная попытка прорваться сквозь него».
«Именно это я называю “несовершенством” второй стадии — миром сознательного выбора. Это мир, который не знает младенец. Это плод суровой тренировки и усилий. Его можно назвать путём самопознания через аскезу. Это трудный путь. Многие пытаются пройти его, но лишь единицы достигают цели и “причаливают к берегу”. Большинство же тонет в волнах на полпути».
Янаги указывает, что древние чайные мастера увидели красоту в несовершенстве корейских чаш Идо, лишённых искусственной «намеренности».
Они провели тщательный анализ и выделили особенности красоты этих шедевров, назвав их мидокоро. Затем они попытались «собрать» их заново, однако большинство работ получились неестественными, и их создатели потерпели фиаско. Лишь считанные единицы смогли воссоздать красоту в новых чашах Сино, Раку и Орибэ.
Снова и снова Янаги воспевает превосходство бессознательной красоты анонимных ремесленников, утверждая, что чаши Идо — это «форма, которая просто “случилась” (сидзэн) естественно».
«Японские гончары не могли этого достичь. В их работах всегда присутствовало “я” (га). Сколько бы мастер ни старался, он оставался заложником своего “я”. Он не мог стать “пустым”».
Излишняя опора на технологии и прочие атрибуты собственной силы порой лишь уводят от достижения целей. Иногда нужно уметь отпустить ситуацию, оставив конечный результат на усмотрение природы.
Мой собственный опыт с порошковым чаем неожиданно подтвердил эту мысль Янаги. Пытаясь найти подобие незатенённого матча эпохи Камакура, привезённого Эйсаем из Китая династии Сун, я перепробовал немало сортов порошкового зелёного чая из разных частей Японии. К сожалению, все они были слишком горькими и разве что годились для латте или как лекарство для сердца, о котором писал Эйсай.
И вот, примерно через год поисков мне попался образец горного порошкового чая. Вкус его был значительно мягче, чем у других порошковых чаёв. Это я объяснил характерным для гор коротким световым днём, благодаря чему создавалось естественное затенение. Позже я понял, что у мягкого вкуса была ещё одна важная причина: прежде чем попасть в мои руки, чайный порошок почти год пролежал в прохладном погребе фермера, что, по-видимому, сказалось на дальнейшем сглаживании горечи.
На практике бывает трудно различить, где кончается своя, а где начинается иная сила и в какой момент природа берёт эстафетную палочку из ослабевшей руки мастера.
Опыт подтверждает убеждение Янаги, согласно которому больше всего красоты создают лишённые эго анонимные массы трудящихся. Однако это отнюдь не лишает «безумства» храбрых гениев-одиночек — исключений, раз за разом подтверждающих правило. Об одном из таких самородков наш следующий рассказ.