Данная книга — это, в первую очередь, попытка показать читателю особую ценность чая через его способность естественно встраиваться в повседневную жизнь обычных людей (повседневность чая).
Как мы уже говорили, нечто принципиально похожее сделал Мунэёси Янаги ровно сто лет назад, открыв удивительный мир повседневной утвари через движение мингэй. Борясь с предрассудками и ломая догмы, согласно которым настоящим искусством долгое время считалось лишь «высокое», Янаги буквально перевернул мир эстетики.
Изо всех сил стремясь защитить ещё только зарождающуюся повседневную красоту, Янаги постепенно придал своему проекту облик сакральности — чего нам хотелось бы всячески избежать.
Повседневность чая, при всей своей фундаментальной важности, не является его единственным достоинством — точно так же, как освежающее послевкусие банча не претендует на звание лучшего вкуса.
Никто не вправе диктовать человеку, что «по-настоящему вкусно», а что нет, так же, как и обесценивать его естественное стремление к чему-то необычному, выходящему за привычные рамки будничного обихода.
Чайная культура, включающая в себя широкий спектр разнообразных чаёв — от недорогих банча до суперэлитных гёкуро, — представляется естественным направлением дальнейшего развития.
Подобное стремление созвучно с мечтой Янаги о создании идеального рая эстетики — Страны Красоты. Он начал выстраивать свой проект с прочного фундамента повседневной красоты, но в итоге, замкнувшись на изделиях быта, превратил её в абсолютный эталон. В 1942 году он писал:
«Что же означает „Страна Красоты“? Это значит, что Красота должна пронизывать повседневную жизнь широких масс. Красоту нельзя ограничивать особыми случаями или только исключительными вещами. Её нужно вернуть к состоянию обыденности. Она должна глубоко переплетаться с повседневностью каждого дня.» Стр. 327
Нагрянувшее на Японию цунами индустриального капитализма принесло с собой огромное разнообразие людей и товаров новой эпохи, к восприятию которых Янаги, по-видимому, оказался не вполне готов — ни психически, ни эстетически. Он писал:
«Глядя на бесчисленное множество уродливых вещей вокруг, я порой впадаю в растерянность. Когда я выхожу в город, в глаза бросаются товары в лавках. Гляжу на прохожих: что они носят, что держат в руках? Когда заходишь в дом — какая мебель и утварь там используется?
Зайдя в огромный универмаг, видишь бесконечный поток самых разнообразных вещей. Можно ли из этого бесчисленного множества выбрать хоть что-то по-настоящему правильное? Да не то что „правильное“ — трудно найти даже что-то просто приемлемое. Не кажется ли вам, что выбрать верное становится всё сложнее и сложнее?
Глядя на людей, видишь убогих, истощённых, вульгарных, вычурных, чванливых, неискренних, хитрых, лживых, малодушных, безумных — всевозможные виды уродства теснятся и перемешиваются друг с другом. Где же искать людей здоровых, честных и добрых? В нынешнем состоянии — есть ли надежда на то, что зло станет слабее, а добро сильнее? До чего мы дошли? Есть ли путь к спасению? Я не теряю веры.
Как бы то ни было, но в мире красоты дела обстоят плачевно. Государство устанавливает законы против преступлений, но в отношении уродства ничего не предпринимает.» Стр. 307–308
Постепенно двигаясь от идеального образа к почти абсолютной доктрине, Янаги всё чаще задаётся вопросом о необходимости учения, способного показать людям, что на самом деле есть настоящая красота. Он пишет:
«Почему в мире красоты не появилось своих проповедников? Почему нет учений о красоте? Поскольку нет опоры, люди теряются в вопросах о том, что красиво, а что уродливо. Я часто думаю о том, как было бы хорошо, если бы существовала хотя бы одна такая „библия красоты“.» Стр. 309
В 1948 году Янаги пишет книгу «Врата красоты», в которой продвигает идею спасения через правильное видение красоты:
«Если пребывать в той истинной природе, что превосходит и прекрасное, и уродливое, то кем бы ты ни был, ты уже находишься внутри спасения. Ибо спасение обещано изначально; оно наставляет: не бросайся понапрасну в битву между красотой и уродством.
Несовершенному человеку не требуется никаких совершенных достоинств, чтобы обрести право на спасение. Напротив, Будда сам подготавливает эти качества и стремится принять человека. Именно потому, что спасение уже даровано, наставляется, что было бы напрасно пренебрегать им.
Вернись природе Будды, превосходящей красоту и уродство, ибо вне этой изначальной природы нет истинной красоты. Такова религия врат красоты».
Янаги упрощает реальность до неузнаваемости. Он верит в «иную силу» Будды, благодаря которой полностью лишённые эгоистического желания создать красоту тысячи безымянных ремесленников покорно плывут по течению, ведомые древней традицией.
«Путешествуя по Корее и наблюдая за тем, как работают гончары, кажется, будто тайна того, почему вещи становятся красивыми, раскрывается сама собой.
Понимаешь, что источник их работы находится в состоянии, где ещё нет разделения на красивое и уродливое.
Всё рождается из их естественной манеры труда, естественных мастерских, естественной жизни и естественной веры. Здесь нет искусственности. Красота не рождается из стеснённого положения, когда человек думает: „Я должен сделать это красиво“.
Вещи создаются просто и искренне, без лишних раздумий. Это изделия, в которых нет ни „хорошего“, ни „плохого“. Поэтому, как это ни парадоксально, они прекрасны. Если бы гончары стремились к красоте, наверняка возникли бы ошибки.» Стр. 338
В качестве исторического примера Страны Красоты Янаги приводит массовое фарфоровое производство эпохи Сун.
«Если обратиться к изделиям эпохи Сун, то каждое из них — шедевр, который хочется назвать превосходным. Даже те, что можно назвать слегка неудачными, всё равно обладают странным очарованием.
Черепок хорош, цвет белого тёплый, и, прежде всего, нарисованные узоры великолепны. Как роспись на керамике, они всегда будут считаться эталонными. И всё же, кто их рисовал?
Эти рисунки, которые кажутся следами кисти знаменитых художников, по большей части — работа детей. Это не значит, что у них было особое стремление к рисованию; так почему же они рисовали так красиво? Не потому, что у них был талант гения. Они были просто бедными рабочими. У них не было иного выбора, кроме как делать то, что они делали, и почему-то это неизменно получалось красиво. Должна быть какая-то иная причина того, что сила, не позволявшая им создавать уродливые вещи, действовала столь безотказно.
Вероятно, первая причина кроется в „глубине самой эпохи“. Вспоминая расцвет сунского неоконфуцианства, можно представить, насколько высока была культура Сун. В искусстве того времени, по-видимому, разливалось некое глубокое духовное начало. Сила эпохи текла в самых глубинах, и никто не мог избежать её влияния. Пожалуй, в росписи фарфора просто не могло быть уродства.
Во-вторых, я думаю, что огромную помощь оказала „традиция“. За их работой стоял слой накопленного опыта. Это не было результатом труда отдельного человека; скорее, множество людей объединяли свои силы. Даже если личный вклад каждого был мал, традиция была велика. Поэтому небольшие личные ошибки поглощались и исчезали внутри традиции.» Стр. 323
Пытаясь загнать многообразную действительность в узкое горлышко своей теории, Янаги фактически лишал мастеров древности права на индивидуальность, усредняя их до безликой массы, направляемой силой традиции.
Янаги подчёркивал, что поиск новых смыслов и форм — сложная тропа, которая по силам лишь немногим гениям-одиночкам. Основная масса идёт в Страну Красоты тремя проторёнными дорогами: «безопасности», «иной силы» и «неразделения».
«Красота, к которой стремимся мы, — не та красота, что противостоит уродству. Красоту, которая не может существовать без уродства, нельзя назвать абсолютной красотой. Красота, которую невозможно даже назвать „красотой“, — самодостаточная красота, не предполагающая наличие уродства на другой стороне — вот к какой красоте следует стремиться.» Стр. 334–335
Янаги призывает не отделять красоту от уродства. Он совершает логическую ошибку, смешивая два уровня истины, различаемые в буддизме: житейский (условный) и абсолютный. Ведь вся человеческая культура построена на отделении зёрен от плевел.
Читая книгу Янаги, я увлечённо грыз семечки. Если, рисуя картину, семена можно не отделять от шелухи, то в реальной жизни неразделение нередко не просто нежелательно, но даже опасно.
Зачитавшись, я чуть не подавился шелухой от семечки, чуть было не залетевшей мне в горло. Я вынужден был «отделить» её, сделав резкий выдох.
Если говорить о повседневном чае, то в нём вполне возможно некоторое наличие стебельков или чайных обрезков, но при этом нельзя допускать попадания в производственную линию сорняков и прочего мусора. Сорняки и мусор нужно устранять.
Если смотреть на мир с божественной высоты, то различия между красотой и уродством, добром и злом и другими противоположными началами нивелируются на расстоянии как сходящиеся полюса одного континуума, однако при ближайшем рассмотрении они существуют раздельно.
Янаги точно ограничивает мир красоты вратами, но внутри них почти не отставляет пространства для жизни. Существует лишь два полюса — амбициозные гении и лишённые эго массы ремесленников.
Вакамацу Эйсукэ справедливо замечает, что у Янаги «между красотой и уродством не существует зазора» Стр. 236. А ведь именно в этом «зазоре» и умещается всё бесконечное множество «неидеальных типов» — реальных, живых людей: простых, амбициозных ремесленников, ищущих свой неповторимый стиль, гениальных мастеров, чтящих традицию, но идущих своей тропой и т. д.
Упрощая действительность, Янаги, схлопывает красоту до неделимой космической модели, так и не дав ей пожить земной жизнью.