Что же на самом деле означают все эти милые глазу и трогающие душу «трещинки» ремесленного производства? Что стоит за наличием стебельков, чуть большей терпкостью сенча или не совсем привычным ароматом подвяливания — всеми этими «официально наказуемыми» дефектами чайного конкурса?
Янаги Мунэёси объясняет природу этой нестандартной притягательности через концепцию опосредованности — одного из свойств, присущего по его мнению массовым ремесленным изделиям наравне с «не-индивидуальностью» (анонимностью).
«Тот факт, что индивидуальность скрыта, означает, что она становится опосредованной. Какую же удивительную красоту дарует ремеслу эта опосредованность! То, что индивидуальность становится опосредованной, означает, что вместо неё напрямую начинает действовать природа. Иными словами, красота ремесла не портится человеком, а обретает покровительство природы. У человека то и дело случаются ошибки, но у природы их нет.»
Чтобы глубже понять этот феномен, попробуем взглянуть на него через универсальную парадигму инь и ян. В процессе созидания активное человеческое намерение, воля мастера к определенной форме и его стремление навязать материалу четкий план выступают как проявление ян — светлой, проникающей и структурирующей энергии. Человеческий разум всегда несет в себе избыток ян, который жаждет контроля, симметрии и точности.
Однако подлинное качественное изделие рождается лишь «на стыке» — там, где этот напор встречает силу-противовес инь. На стадии производства инь воплощается в «стабилизирующем» сопротивлении материала, физических ограничениях инструмента и тихом воздействии времени.
Это темное, мягкое, принимающее начало выступает необходимым барьером и «округлителем» человеческого эго. Когда мастер сталкивается с тем, что он «не может» сделать вещь идеально ровной, в дело вступают силы природы. Кажущийся дефект — случайный мазок кисти, неровный край или трещина — становится моментом, где жесткое ян мастера растворяется в принимающем инь материи.
Опосредованность — это точка динамического равновесия, в которой человеческая воля уравновешивается природным порядком. Через «несвободу» и ограничения инь вещь избавляется от эгоизма личного самоутверждения и обретает ту самую искренность, которая возможна только при полном смирении индивидуальности перед законами мироздания.
В борьбе за стандартное качество человек стремится полностью устранить естественные иньские противовесы: выжечь гербицидами сорняки, убить пестицидами насекомых «вредителей», вычистить из чая стебельки и обрезки — превращая его в однородную, стерильную массу.
Когда из уравнения убирается сопротивление материала и воля случая, вещь перестает быть живым союзом противоположностей и превращается в мертвую проекцию человеческого контроля.
Повышение качества чая идет преимущественно только по одной из осей: либо изысканности либо повседневности.
Примером одностороннего повышения повседневности может служить чай в пластиковых бутылках. Здесь стремление к абсолютной функциональности и удобству достигает предела. Сопротивление листа и его характер сломлены и выведены из-под контроля пьющего. В таком продукте нет места иньской глубине и жизненной изменчивости — это дистиллированный ян, где вкус зафиксирован химически, а форма максимально утилитарна.
Такой чай не требует взаимодействия, но и не способен на диалог: он не меняется во времени, не имеет своего мнения и не несет в себе тайны. Это бесконечная повторяемость обезличенного стандарта.
На другом полюсе мы видим одностороннее повышение изысканности, ярким примером которого является перекормленный удобрениями конкурсный гёкуро. В погоне за экстремальной концентрацией аминокислот и «элитным» профилем вкуса, человек насильственно взламывает природный цикл роста. Такой чай — это результат тотального контроля над почвой и светом, где естественные ритмы листа подавлены вмешательством человека.
В этом избыточном, «жирном» вкусе нет даже капли освежающей легкости, он навязчив и лишен того природного покровительства, о котором писал Янаги. И в пластиковой бутылке, и в перекормленном гёкуро мы встречаем одну и ту же структурную проблему — торжество прямого человеческого намерения над балансирующей мудростью природы.
В своих поисках Янаги постепенно двигался от наводнившей его эпоху однородной, «красивой красоты» в сторону неоднородной, сложной красоты, которую мы предлагаем перевести в категорию «сложного качества».
Опыт показывает, что качество продукта, например, чая, невозможно улучшить, бесконечно увеличивая только один параметр за счет подавления его противоположности. Важно понимать, что эта противоположность — вовсе не антикачество или дефект, а то же самое благородное качество, но проявленное опосредованно, через сопротивление материала и волю природы.
Подавление этого «другого качества» ради достижения стерильного идеала в конечном счете ведет к деградации и снижению совокупной ценности предмета.
Подлинное качество чая заключается не в изолированной изысканности или стерильной повседневности, а в их устойчивых, живых комбинациях. Пытаясь повышать качество «в одни ворота» через устранение естественных противовесов, человек разрушает целостность структуру.
Стандартизированное качество пытается устранить иньские противовесы. Результатом такого одностороннего давления становятся крайности, лишенные жизненной силы: либо пустая, пресная повседневность чая в пластиковых бутылках, где функциональность убила глубину и возможность диалога, либо искусственная изысканность пресыщенного удобрениями и переполненного кофеином матча.
В обоих случаях усиленное технологией человеческое намерение — напористый ян — подавляет смягчающую мудрость инь, превращая напиток из союза сил природы и человека в плоский продукт волевого контроля.
Качество чая нельзя свести ни к бесконечной элитности ни к стерилизованной повседневности. Оно сложное, потому что живое.