Однажды, читая «Сутру бесконечной жизни», Янаги обратил внимание на четвертый из сорока восьми обетов будды Амитабхи. Он гласит:
«Если, когда придет моё время стать Буддой, в моей стране люди и небожители разного облика и цвета будут разделены на красивых и уродливых — я не достигну Совершенного Пробуждения.»
Янаги комментирует: «Обычно этот обет толкуется как указание на мир без дискриминации по фигуре и внешности. Однако я вижу в нём более глубокий смысл: это — исполненное милости желание создать мир предельного порядка, где недопустим дуализм красивого и уродливого».
«Наша обычная логика делит «красоту» и «уродство» на две части и сводится к тому, чтобы выбирать красивое и отбрасывать уродливое». Стр. 121
Иными словами, мы противопоставляем красоту и уродство, четко разделяя: «красота — это не уродство, а уродство — это не красота».
Поэтому считается, что наше правильное поведение состоит в том, чтобы из этих двух сторон отбросить уродство и выбрать красоту.
Это в точности совпадает с ситуацией в вопросах морали, где мы разделяем наши поступки на две категории: «добро» и «зло», и считаем своим человеческим долгом уходить от зла и примыкать к добру.
Появление теорий о «доброй природе» и «злой природе» человека также проистекает из этой человеческой склонности разделять вещи надвое. То, что мы так разделяем вещи, устанавливаем иерархию и проводим различие между высоким и низким, обусловлено особенностями человеческого мышления.
Если мы не будем проводить такие различия, мы потеряем стандарты и не сможем выносить суждения. Это требование человеческой логики, однако само слово «разделение»
красноречиво свидетельствует о том, что из-за этого человеческое мышление впадает в замешательство. Наш ответ всегда сводится к разделению вещей на две части — «это или то», «А или Б».
Короче говоря, это либо «да», либо «нет». Все обычные логические правила четко определяют отношение между А и Б: это либо утверждение, либо отрицание. Как показывает закон исключенного третьего, промежуточного состояния не допускается.»
Логика разделения создает видимость стройной и справедливой иерархии, в которой, как в классовом обществе, всё множество участников в той или иной степени ниже/хуже, чем её верхний предел.
Переводя на чайный язык можно сказать, что внимание уделяется в первую очередь, насколько банча «не дотягивает» до сенча, а сенча — до «чайного короля» — гёкуро.
Возникает видовая дискриминация, при которой оценка идет лишь через вертикальное сравнение, в то время как сами по себе чаи, а точнее их уникальные свойства (питкость, аромат, совместимость с едой и др.) не получают должной оценки. Система не хочет видеть, что разные чаи выполняют в жизни человека разные задачи, а потому каждый вид чая хорош по-своему.
Точно так же, как долгое время игнорировалась красота повседневных ремесленных изделий, открытая Янаги, по сей день остается недооцененной «красота» повседневного чая -«повседневность» — важнейшее свойство чая интегрироваться в повседневную жизнь людей, в результате чего наиболее необходимые людям повседневные чаи получают лишь средние и низшие позиции в существующей иерархии качества.
Буддизм не разделяет вещи на добро и зло, красоту и уродство, исходя из их естественной цельности (неделимости). Древнекитайская философия также видит вещи как неразрывное единство противоположных стихий инь и ян.
Та «неправильная» часть единого целого, которая кажется человеку «уродливой», а потому лишней, на самом деле является естественно встроеным противовесом, стабилизатором системы, спасающим её от саморазрушения через впадение в крайность.
Древнекитайское учение о взаимном преодолении пути стихий наглядно демонстрирует механизм системы самостабилизации: Например, земля сдерживает («побеждает») воду: впитывая дождь и ограничивая реки берегами. Дерево ограничивает землю: корни пронзают почву, стремясь истощить её, но также встречают сопротивление, сдерживающие их «произвол».
Цельный чайный лист в чайнике может показаться ненужным (его нужно потом выбрасывать: удобнее пить порошковый матча), однако именно он сдерживает агрессивное стремление воды вобрать в себя всё содержимое чая.
Лист становится стабилизатором, который ограничивает стихию воды и позволяет нам насладиться несколькими заварками умеренной насыщенности, оберегая наш желудок от резкой атаки танинов и кофеина.
В случае употребления матча японской культурой предусмотрен специальный стабилизатор — сладости.
Или, возьмем актуальный пример из геополитики. Для Америки и Израиля Иран представляется «лишней страной», однако в глобальном плане он является важным фактором сдерживания агрессии и поддержания стабильности не только на Ближнем востоке, но и во всём мире.
В христианстве существует понятие «катехон» (от греч. ὁ κατέχων — «удерживающий»). Так называют исторический субъект (чаще государство), который, согласно христианской традиции, имеет миссию препятствовать окончательному торжеству зла в истории, приходу Антихриста и отдалить конец света.
Все войны есть ни что иное как следствие эгоистичного разделения людей и стран на «своих и чужих». Мир сам по себе целен и нейтрален как белый лист бумаги и только человек разрывает его на части своим субъективным виденьем, которое сводится к выбору «своего» и отбрасыванию «чужого». Постоянное сравнение себя с другими через разделение является главной причиной человеческих страданий.
Янаги приводит дзенскую притчу:
Монах спросил дзэнского мастера Шэнь-дина:
«Что будет, когда, смахнув пыль, увидишь Будду?»
Мастер ответил: «Будда — это тоже пыль».
Дзен не разделяет Будду и пыль, в то время как человек, отделяющий чайную пыль и обрезки от чая называет их «дэмоно» — побочными продуктами низкого качества.
Я очень люблю заваривать «чайную пыль» (конача), проливая её кипятком через ситечко прямо в кружку. Конача — удивительный чай «моментального приготовления». Он не требует заварника, экономит время и дает очень насыщенный и ароматный настой. Это уникальное качество конача — его функциональная красота.
Однако, если смотреть на конача через призму пронизанных разделяющей иерархией чайных учебников, то вы, возможно, всю жизнь будете считать его пылью третьего сорта.
Разделение красоты и уродства, с точки зрения Янаги, лишает смотрящего свободы видеть произведение в его целостности. Формализация — есть следствие разделения на «правильную», «красивую» форму и другие — «некрасивые». Возводя «правильную» форму в абсолют, люди смотрят на мир «разделяющим взглядом», переставая замечать истинную — «сложную красоту».
Янаги жестко критиковал формализацию, называя её «недугом чайной церемонии». Он указывал, что выбирая посуду, сегодняшние мастера обязательно руководствуются информацией о том, сделана ли она известным мастером, сколько стоит и т д. Они смотрят на вещи через чайную церемонию.
Ведомые не интуицией, а рассудком, мастера раскалывают мир пополам: отделяют красивое от некрасивого, ищут красоту лишь в «красивом» с точки зрения канонов чайной церемонии, клеймя инакомыслие и неоднородность.
Точно так же долгое время художественные критики превозносили каноническую красоту храмовых будд, не принимая всерьез деревянную резьбу Мокудзики, Энку и других странствующих еретиков.
Точно так же полвека назад чайные агрономы высоко ценили вездесущий сорт ябукита, сдвигая дзайрай на нижние ступеньки иерархии качества. Точно так же сегодня эксперты чайного конкурса приветствуют лишь однородное, «стерильное» качество» сенча, не допуская «еретической» неоднородности — вкрапления стебельков и чайной пыли, тех самых «неправильных» трещинок в хлебе, о которых писал еще Марк Аврелий.
А ведь в этих шероховатостях и заключается традиционный дух ваби-саби, воспетый Сэн но Рикю! Получается, что грубый фермерский чай арача намного ближе к эстетике чайного пути, чем аккуратно прилизанные иголочки гёкуро?!
Янаги отмечал: «Возьмем, к примеру, чайную чашу (чаван). В асимметрии формы, в изъянах, в грубой текстуре поверхности, в потеках глазури, в следах резца — во всей этой неоднородности и несовершенстве они видели глубину красоты.
Само слово «несовершенство» может вводить в заблуждение, но его смысл — в неопределенности и свободе. Это то, что обладает природой «нечетного числа», которое невозможно без остатка разделить целым числом.» Стр. 11
Многие технические дефекты ремесленных изделий обладают особой художественной ценностью.
Янаги писал: «При сушке или обжиге вещь может треснуть или деформироваться. Приходится подкрашивать кистью. И вот, из-за того, что красят кистью, остаются следы мазков. Эту «несвободу» начали ценить, и так появились знаменитые чайные чаши со следами кисти (хакамэ).» стр. 301
Янаги приводит другой пример, когда узор не всегда точно ложится на ткань: «И тогда в узоре неизбежно возникают «сдвиги» (дзурэ). Эти «сдвиги» — доказательство того, что работа идет не совсем так, как задумано. И это удивительно.
Если бы узор на ткани индиго выходил идеально точно, он был бы неотличим от печати. Но именно «сдвиг» делает его настоящим узором. Сама несвобода работы порождает этот «сдвиг». Конечно, если сдвиг слишком велик, узор портится, но умеренная погрешность делает вещь несравненно красивее.
Почему то, что по логике является ошибкой, становится элементом красоты? В рамках правил «сдвиг» — это небрежность, но в мире ремесла это не так. Природа заставляет вещь «сдвигаться» более естественно, чем человек. Если бы контуры узора были идеально точными, вещь потеряла бы свой вкус. Это объясняется тем, что природа работает там, где человек бессилен. Путь ремесла — это путь несвободы, но это путь, управляемый природой. Поэтому он и прекрасен — не правда ли, в этом есть высшая необходимость?» Стр. 299
То, что на первый взгляд кажется дефектом, на зачастую есть лишь другая, «неувиденная красота» — важная часть единого целого.
Красота никогда не гуляет одна…