На первый взгляд может показаться, что Янаги видел красоту и её свойства лишь как нечто статичное, не как совокупность «боевых навыков ниндзя», а скорее как набор музейных ценностей.
Но так ли это на самом деле? Статика или динамика? Своя или иная сила? Во что неизбежно упирается анализ Янаги, как, впрочем, и все фундаментальные исследования об окружающем мире?
Янаги писал, что красота рождается естественно, сама собой, как плод самоотверженного труда множества неизвестных ремесленников. За этим он видел отказ от эгоизма — упование на «иную силу Будды Амиды».
При этом исследователь не отрицал красоты «собственной силы», признавая художественную ценность работ, созданных руками гениев-одиночек. Подчеркивая, что оба вида искусства по-своему прекрасны и равны перед Буддой, Янаги выступал против иерархии красоты.
Переводя логику Янаги на язык чая, можно сказать, что она призывает видеть качество как в конкурсном гёкуро, так и в грубом фермерском арача. В 1941 году исследователь писал:
«В почитании гения и восхвалении необычайного нет ничего предосудительного. Но если это сопровождается отрицанием заурядного, то налицо недопустимое заблуждение.
В воле природы, охраняющей людей, нет высшего и нет низшего, будь они талантливы или обыкновенны. «Разве в сердце Будды есть восток или запад?» — говорил дзенский монах Хуэйнэн.
Нет, разве нельзя сказать, что природа готовит еще большее покровительство тем, кто обречен на заурядную судьбу? Можно ли назвать Чистой Землей место, где блага религии доступны только «добрым людям»? Нет, религия дает безграничную возможность утвердиться и грешникам, готовым её принять.» Стр. 62
Сквозь работы Янаги красной нитью тянется его мечта о создании идеальной «страны красоты», рая на земле, лишенного дискриминации. С точки зрения чая, подобным раем на земле можно было бы считать развитую, полную многообразия чайную культуру, в которой нет верха и низа и каждый вид чая уважается за его особую, уникальную роль.
Несмотря на высокие идеалы, окружающая действительность постоянно возвращает Янаги на землю — в разгар развития капитализма и механизации. Само движение мингэй, созданное Янаги, стало формой протеста против этих резких общественных катаклизмов.
Наблюдая повсеместный упадок ремесел и появление большого количества «уродливых изделий», исследователь указывает на социальную обусловленность красоты:
«Правильная красота есть отражение правильного общества» Стр. 79
«Неоспоримым фактом является то, что с развитием капитализма красота ремесел пришла в упадок. Весь капитализм строится на коммерции, где главной целью является прибыль. Преследование выгоды стоит на первом месте, а пользы для потребителя — на втором. Появление грубых и уродливых вещей является неизбежным продуктом этой системы.» Стр. 78
Янаги фактически транслирует наблюдения Маркса о том, что капитализм сосредоточен на товарных свойствах вещей, подчиненных созданию прибавочной стоимости, в то время как «польза» — потребительская стоимость, отходит на второй план.
Янаги указывает на то, что «иная сила» мелких ремесленников оказалась раздавлена под напором капиталистического эгоизма.
«По мере того, как экономика постепенно переходила под власть капитала, находившиеся в слабой позиции рабочие легко попадали в зависимость от тех, кому была предоставлена власть. Они потеряли возможность продавать свои изделия минуя услуги купцов-посредников. Это не только не принесло им пользы, но и сделало посредников
финансовыми кредиторами.
Таким образом, купцы смогли легко подчинить рабочих, чьё положение было стремительно ослаблено долгами. Они оказались в обстоятельствах, в которых были вынуждены работать по указке посредника. (…)
Ситуация ухудшилась вдвойне. Чтобы получить выгоду, купец-посредник должен баловать покупателя. Вещи, которые привлекают внимание с первого взгляда, вещи, потворствующие обывательскому вкусу, странные безделушки: купец заставляет рабочих производить их снова и снова.» Стр. 124-125
Эта ситуация мало чем отличается от сегодняшней. Большая часть японских фермеров вынуждена делать чай не для конечных потребителей, а «по указке» чайных дилеров и полугосударственного сельхозкооператива JA, который продает фермерам пестициды и удобрения, а также дешево скупает их чай, который должен отвечать стандартам чайных конкурсов.
Обеспечивая фермерам стабильность сбыта с одной стороны, JA одновременно эксплуатирует фермеров, отрезая их от рынка потребителей. Многие фермеры пытаются уйти от полной зависимости от JA и чайных дилеров, продавая как минимум часть своей продукции напрямую потребителям.
Освободившись таким образом от необходимости следования формальным стандартам, фермеры укрепляют «свою силу» и делают чай не для посредников, а для тех, кто этот чай действительно пьёт. Получая постоянный фидбэк от потребителей на чайных ярмарках-дегустациях, фермеры способны достаточно гибко адаптировать качество своего чая под потребности рынка.
К сожалению, это не всегда происходит достаточно быстро из-за инертности традиционных технологий, «иной силы», на которую фермеры привыкли полагаться из поколения в поколение.
В силу следования традиции «на автопилоте» многие из них продолжают «по-старинке» видеть «абсолютное» качество чая в его догматичных, общепринятых формах: игольчатой форме, эффективном блеске и насыщенном вкусе умами.
Лишь преодоление столь однобокого взгляда на качество чая способно привести к увеличению количества и разнообразия более близких к нуждам потребителей повседневных сортов.
Однако для того, чтобы фермеры стали производить больше качественного повседневного чая необходимо избавится от существующей системы чайной оценки, которая его фактически обесценивает. Иными словами, здесь вряд ли получится обойтись без «чайной революции».
Чайная революция вовсе не означает свержения матча и гёкуро и немедленного установления диктатуры банча. Это — в первую очередь максимальная демократизация чайной культуры, где вместо привычного «верха и низа» потребитель получает доступ к широкому многообразию.
Культурный протест Янаги был тесно связан с его социальным протестом.
В 1914 году Янаги познакомился с корейской керамикой Чосон и вскоре увлекся изделиями корейских промыслов, в которых впервые увидел функциональную красоту, лишенную авторского эго. Путешествуя по Корее, Янаги начал собирать предметы повседневного использования, что стало зачатком его теории о красоте обыденного.
В 1919 году мирные демонстрации корейцев, требовавших независимость, были жестоко подавлены колониальными властями Японии. Янаги резко выступил против уничтожения корейской идентичности и опубликовал статью «Думая о корейцах». Он пришел к выводу, что искусство — это лучший способ понять и сохранить душу народа. Его защита корейской культуры была формой культурного сопротивления имперской стандартизации.
Наблюдая упадок культуры, вызванный бурным развитием капитализма и механизацией производства, Янаги задается вопросом:
«Где же здесь гармония с красотой ремесла и присущими ей свойствами?»
Подобная смена оптики приводит казавшиеся застывшими свойства народных искусств в движение. В книге «Культура ремёсел» 1942 года Янаги продолжает рассматривать различные свойства ремесленной красоты как свойства, однако часть их он выносит в отдельный, динамичный раздел «цели красоты».
В нем он определяет цели красоты, сравнивая их с гаванями, куда должны быть направлены блуждающие корабли искусства.
«Прошло то время, когда в старину люди могли творить, руководствуясь лишь инстинктом. Сегодня, когда количество безобразных вещей безгранично увеличилось, какую красоту нам следует избрать в качестве цели? Или же, какую красоту нам следует считать наиболее правильной?
Более того, какая красота обещает глубочайшее счастье человечеству? Если у красоты не будет правильной цели, то куда же нам следует направить свои стопы? Если же установить ориентиры, то для путника не будет ничего более надежного.» 224-225
И тут сила сопротивления незаметно разгоняет Янаги и уносит его в другую крайность абсолютизации повседневной, жизненной красоты. Предисловие книги уже напоминает нормативный манифест:
«Вектор культуры, на мой взгляд, направлен от изящной культуры к прикладной. Это не означает отрицания искусства как такового. Я считаю, что направление красоты заключается в ее соединении с жизнью. Уже назрела необходимость включить искусство в сферу повседневности. Здесь рождается новый смысл превращения искусства в прикладное мастерство.
В соединении искусства с жизнью проявляется культура прикладного искусства и наблюдается оздоровление красоты. Красоту, которая не основывается на жизни, нельзя назвать истинной красотой. Должен существовать путь, на котором красота становится еще более прекрасной через соприкосновение с жизнью. Разъяснение этой истины и есть задача, которую должна взять на себя эстетика будущего.
О чем говорит этот принцип? И как это становится возможным? Каковы должны быть цели красоты прикладного искусства?» Стр. 5
Янаги незаметно для себя самого впадает в бинарность, приближаясь к созданию новой догмы — «чем жизненнее, тем красивее и здоровее», что уже отчасти, пусть и отдаленно, начинает напоминать эстетику нацизма. Если есть «здоровое» искусство, значит, есть и «больное», «заразное», «паразитическое». А раз так, то «больное» нужно искоренять или изолировать.
В тоталитарной эстетике индивидуальность всячески порицалась: «здоровым» считалось только то, что понятно массам, функционально и служит «телу народа». Личные поиски, абстракция или «бесполезная» сложность объявлялись патологией и преследовались.
В этом тексте Янаги как бы делает непроизвольный шаг от философа защитника повседневной красоты в сторону санитара искусства. Логично предположить, что столь ярко выраженное стремление Янаги к сохранению самобытности японского искусства резонировало с резким подъемом национального духа военных лет. В такие времена стирается и без того тонкая грань между национальным духом защитников и воинствующим национализмом захватчиков.
Данный пример наглядно показывает, как легко разрушить гармонию в попытках её восстановить. Защищая одно, мы пытаемся искоренить его противоположность, забывая при этом, что и то и другое есть две неразрывных части единого целого.
Янаги всегда придерживался демократических взглядов, выступая против строгой социальной иерархии. В качестве рабочей альтернативы капитализму он приводит пример гильдий — существовавшего в Европе института профессиональной кооперации:
«Если взглянуть на исторический фон времени, когда создавались прекрасные изделия народного быта, картина полностью меняется. Вне зависимости от места и времени, там, где процветали добрые ремесла, всегда существовала система артелей.
Их привыкли называть гильдиями или союзами. Это был своего рода аппарат самоуправления — объединение единомышленников, поддерживающих общую цель. Это был мир не отдельного человека, стоящего особняком, а человеческого общества, связанного воедино. Продукция не была товаром в сегодняшнем смысле этого слова. Во главу угла ставилась не продажа или прибыль, а потребительская польза.» Стр. 79
Большое влияние на социальные взгляды Янаги оказали идеи анархизма Петра Алексеевича Кропоткина.
В своей работе «Взаимопомощь как фактор эволюции» (1902) Кропоткин показал, что существование государственного строя не обязательно с точки зрения развития биологических видов.
С помощью многих примеров он доказал, что в основе эволюции заложен не только инстинкт борьбы всех против всех за выживание, но и естественная способность животных к внутривидовой взаимопомощи. Наблюдения Кропоткина за птицами и животными Сибири показали, что взаимопомощь и самоорганизация животных играла куда большую роль в их жизни, чем взаимное истребление.
В итоге факты реальной жизни снова и снова возвращают нас от мифической веры в какую-то одну абсолютную форму к фундаментальному «дуализму единства».
Борьба и взаимопомощь, капитализм и анархия, восток и запад, красота и уродство, синча и банча — всё это лишь некоторые примеры бесконечных проявлений сил инь и ян, вечно враждующих противоположностей, образующих целостное единство.
Всё, что нас окружает есть ни что иное, как продукт их постоянной диалектической борьбы: влажность дождя, белизна снега, красота картин, качество чая.
Схема мироздания в целом давно понятна, однако при виде её неизбежно возникает старый как мир вопрос: если человек способен активно влиять на мир, то каков универсальный рецепт качества и красоты?
Что делать с ингредиентами-противоположностями? Варить или сушить? Разделять или объединять?