Почему мы вновь и вновь обращаемся к работам Янаги Мунэёси? Потому что он сумел осуществить настоящий ценностный переворот в области искусства, аналог которого жизненно необходим сегодня в мире японского чая.
Ровно 100 лет назад, в 1926 году, вместе с группой единомышленников Янаги создал движение народных промыслов мингэй и буквально перевернул общественные взгляды на красоту с «головы на ноги».
Как мы уже говорили, Янаги показал людям мир красоты обычных, повседневных предметов. Ценой многих усилий он извлек культуру жизни из тьмы предрассудков. Исследователь подчеркивал: «Считать, что красота присуща только богатым вещам, — признак крайне скупого мышления». (Стр. 22)
«Таким образом, мингэй — это народная утварь: обычные предметы, неотделимые от повседневной жизни. Это вещи, которые используются постоянно, используются кем угодно и необходимы для ежедневного обеспечения еды, одежды и жилья. Мы называем такие вещи предметами мингэй.
Поэтому это не редкие вещи, а те, что производятся в больших количествах, попадаются на глаза каждому, могут быть куплены дешево и доступны повсеместно — именно это и есть изделия мингэй». (Стр. 21)
Для того чтобы сломать привычные стереотипы, Янаги приходится раз за разом повторять истины, ставшие для него очевидными. В просторечии такие вещи называют «гэтэ» (низшего сорта), где «гэ» (нижний) означает «обычный», а «тэ» — «качество» или «сорт».
Свой переворот Янаги сравнивал с открытием Коперника и мечтал о дне, когда необходимость доказывать очевидное отпадет сама собой:
«Найдется ли кто-то, кто станет заново доказывать, что Земля движется вокруг Солнца? И найдется ли тот, кто станет критиковать гелиоцентрическую систему? К тому времени истина уже возвысится до уровня здравого смысла.
Мысли, которые для меня крайне просты и понятны, поначалу, вероятно, покажутся многим людям абсурдными. Это потому, что суть моих утверждений требует от обычных людей переворота в системе ценностей. Я не могу не учитывать тот факт, что мои банальные идеи даже сейчас имеют своего рода революционное значение». (Стр. 11)
Благодаря Янаги перед людьми, привыкшими видеть красоту лишь в произведениях высокого искусства, напоминающих заснеженные горные пики, вдруг открылся пестрый и живой мир «травы у подножья» — травы, по которой все привыкли ходить, даже не обращая внимания.
Янаги писал, что пришло время по достоинству оценить вещи, которые до сих пор считались обыденными и вульгарными. Внимание Янаги не было сфокусировано на японском чае в том числе потому, что при его жизни чай еще не нуждался в столь коренном переосмыслении.
Тем не менее, уже тогда чайная культура Японии начала испытывать структурные проблемы: вместе с изделиями мингэй в немилость попали и их чайные собратья — повседневные чаи банча, камаирича и другие.
Начиная с эпохи Мэйдзи они стали активно вытесняться элитными сортами сенча и гёкуро.
Примерно полвека назад Огава Яэко забила тревогу, указывая на резкое сокращение и даже исчезновение региональных видов повседневного чая, что на фоне дальнейшей премиумизации стало, на наш взгляд, одним из главных триггеров «отхода от чая», продолжающегося в Японии по сей день.
В своем поиске Огава шла к более естественным, близким к природе и человеку видам:
«Если речь заходит о вкусном чае, первым делом вспоминают гёкуро, поэтому сначала я посетила места его производства. Однако со временем, по мере расширения моих поисков, я стала чувствовать, что мне ближе по вкусу чай сенча, который растет под открытым небом, подвергаясь воздействию дождя и ветра.
Гёкуро выращивают на плантациях с обильным использованием удобрений. Более того, в период роста чайных листьев их накрывают деревянными навесами или циновками, чтобы вырастить побеги в условиях изоляции от солнечного света и внешнего воздуха.
В отличие от этого, сенча выращивают под открытым небом, поэтому побеги растут, предоставленные стихии ветра, дождя, тумана и инея. В сенча нет той сладости, которая присуща гёкуро, но есть освежающая терпкость, и если гёкуро обладает «женственным» характером, то в аромате сенча чувствуется мужской вкус.
В аромате сенча отчетливо проявляется индивидуальность каждого региона производства, обусловленная природными условиями, поэтому мой интерес сместился от гёкуро к сэнча». (Стр. 146-147)
Эти ценности, открытые Огавой Яэко, удивительным образом перекликаются с образами, созданными Янаги задолго до этого:
«Люди не замечают красоту только потому, что слишком к ней привыкли. Их взгляд скован традицией, в нем нет созидания. (…) Когда люди считают красивыми только тепличные цветы, они часто забывают о красоте цветов полевых.
В тех обработанных, роскошных цветах, что гордятся своим великолепием, тоже есть своя красота. Но правильно ли забывать о красоте живых полевых цветов, купающихся в лучах света? Стоит ли ценить лишь тепличные цветы, которые легко гибнут от насекомых и не выносят холода? В мире прикладного искусства я встаю на защиту «диких цветов», оставленных без внимания». (Стр. 27)
К сожалению, в отличие от Янаги, Огава Яэко не успела создать достаточно убедительной теоретической базы, доказывающей особую ценность повседневного чая, которую мы назвали термином «повседневность чая».
На фоне стремительного технического прогресса и экономического роста её призывы пить дешевый банча казались скорее цеплянием за устаревшие традиции, чем фундаментальной логикой чайной культуры.
Янаги обосновал валидность повседневных ценностей не только с философской, но и с религиозной точки зрения. Он утверждал, что они создаются в состоянии отсутствия эго «мусин» и уповании на силу Будды «тарики», в то время как за произведениями высокого искусства стоят стремление к личному успеху и опора на собственные силы «дзирики».
Как и Огава Яэко, выделившая отличительные свойства повседневных чаёв дзёча, Янаги Мунэёси создал свою топологию свойств ремесленных изделий, которые мы рассмотрим в следующей главе. Янаги понимал, что эти свойства, как и прочие результаты его исследований, носят универсальный характер:
«Кроме того, лично для меня через проблему народного искусства открылись широкие горизонты. Кто-то может сказать, что изделия мингэй — это лишь узкая, специфическая тема.
На самом деле это не так. Чем больше я думаю об этом, тем больше понимаю, что это не просто вопрос прикладного искусства, а ключ к пониманию самой его сути. Более того, это неизбежно ведёт к решению вопросов красоты, и не заканчиваясь на них, напрямую связывается с вопросами жизни, экономики и общества, и даже с проблемами морали и религии.
В одном предмете народной утвари я увидел четкую микромодель различных проблем культуры. Мне думается, что его исследование даст ключ к разгадке тайн природы и человечества». (Стр. 13-14)