用の間の中の用の美
Чтобы понять вещь и узнать её ценность, в ней нужно не только покопаться опытному эксперту, но и увидеть её в действии.
Как бы мы ни критиковали современную иерархию качества японского чая, в её основе лежит тщательная, технически правильная оценка «вещи» чайными судьями, основанная на профессиональной интуиции. Они рассматривают, трогают, нюхают и пробуют «вещь» (чай) с целью оценки его качества. Проблема лишь в том, что они смотрят на чай («вещь») не глазами конечного потребителя, а через «идеи» — стандарты чайного конкурса.
В отличие от кухни конечного потребителя, чайный конкурс не является естественной «средой обитания» чая как повседневного напитка. И здесь будет более уместен предлагаемый нами термин «пространство использования», которое сочетает в себе не только место, но и временные рамки, в которых раскрывается качество повседневного чая, его «функциональная красота».
Естественное пространство использования — это вся повседневная жизнь потребителя. Она отличается от зала чайного конкурса. В жизни чай куплен на свои, не безграничные деньги. Здесь потребитель заваривает чай, будучи ограничен временем и знаниями чайных «идей». Он не смачивает чаем рот, а пьет кружку за кружкой, изо дня в день, вместе с едой или без, здоровый и больной, бодрый и усталый, веселый и грустный, один и с близкими.
К слову сказать, многочисленные чайные ярмарки и дегустации, проводимые в наши дни, оптимально подходят к формату элитных сортов и в то же время не создают полноценного пространства функции повседневному чаю, вкус которого менее выражен, а само повседневное чаепитие растянуто в объеме и времени. Это одна из причин, по которой повседневные чаи в своем большинстве остаются плохо видимыми для общества, как никогда в них нуждающегося.
Я ещё ни разу не видел, чтобы на чайных мероприятиях чай дегустировали из больших кружек, уютно усевшись в кресло с любимой книгой… Повседневный чай — напиток больших глотков, вкус которого трудно реализовать в маленьком заварнике и сложно раскрыть в маленькой пиалке.
Чайники и чашки крупных, средних и мелких размеров, подходящие для элитных, средних и низших сортов чая есть ни что иное как заданные традицией пространства использования этих сортов, также имеющие свои временные рамки заваривания и употребления.
Янаги с восхищением пишет о глубокой проницательности старых мастеров, интуитивно выбиравших посуду для чайной церемонии из обычных чашек для риса. Он особенно хвалит то, что они проверяли «функциональную красоту» посуды в жизни:
«Чайную церемонию (путь чая) можно по праву считать одним из величайших искусств, рожденных Японией. Пожалуй, это редчайшее искусство, в центре которого стоит «вещь».
Путь чая — это путь, связывающий жизнь и утварь; в нем ставится вопрос: как растворить конкретные предметы в жизни или как сделать красоту жизненной через посредство предметов. Поэтому мастера чая ценят чайную утварь.
Путь чая возник именно потому, что существовала прекрасная утварь. Можно сказать, что путь чая — это то, что перевело внимание с «вещи, на которую смотрят» на «вещь, которую используют». Неизменная приверженность вещам — это великая особенность пути чая.» Стр. 10-11
Янаги видит чайную церемонию как мир чайной утвари, а потому оценивает современных чайных мастеров по их способности выбирать чайную утварь. Он пишет:
«Чайная утварь по-прежнему остается центром чайной жизни. Но действительно ли современные мастера чая видят вещи? Или они просто смотрят на них, не замечая сути? К несчастью, мне еще не доводилось встречать мастера чая, чей взгляд был бы настолько проницательным, что внушал бы трепет. У них нет свободы силы, позволяющей определить истинную ценность чайной утвари. Они судят лишь по внешней форме. Поэтому они превозносят уродливые вещи как прекрасные.» Стр. 11
Удивительно, но Янаги видит в чайной церемонии всё, кроме самого чая. И даже говоря о чайной церемонии, он по традиции просто говорит «чай». Почему так произошло?
Дело в том, что «жизнь», в которой живет церемониальная посуда для чая является не обычной, повседневной жизнью людей, а её искусственной, стилизованной до церемонии репликой, фикцией. Термин «фикция» использует Маруи Ясухико в своей книге «История чайной культуры» (2017).
«То, что чаепитие — крайне обыденное действие — возводится в ранг церемонии через его превращение в «фикцию» (вымысел), означает, что при возвращении этого действия в плоскость повседневности оно теряет основания для своего существования. Иными словами, если возобладает логика повседневности, по которой «чай можно пить как угодно», — то чайная церемония в тот же миг перестает быть чайной церемонией. Чайная церемония — это культурная форма, существующая именно на грани между повседневностью и фиктивностью.
Окакура Тэнсин в своей «Книге чая» также пишет об этом. Он говорит, что «чайная церемония — это своего рода ритуал, основанный на почитании прекрасного, которое находят в обыденности повседневной жизни». Можно сказать, что это краткое и емкое определение сути дела.»
Чайная церемония, вышедшая из повседневного чаепития — особый вид искусства, которое как бы висит в воздухе между повседневностью и неповседневностью.
«Неотделимость чайной церемонии от повседневной жизни стала первым условием, определяющим её сущность. Иными словами, главной особенностью чайной церемонии является то, что это прежде всего это «искусство жизни». (…)
Если же мы пытаемся возвести чай в некую художественную сферу, то возникает необходимость в «отрыве от повседневности», которым обладает чайная церемония. Именно в этом причина возникновения определённого чайного этикета. (…)
Нужно осознавать, что чайная церемония не может существовать, будучи полностью поглощённой повседневностью, но и обратное также ведет к самоотрицанию.» Стр. 19
Если в обычной жизни чайная посуда утилитарна и служит чаю и человеку, то в чайной церемонии её художественная ценность выходит на передний план вместе с икебаной, благовониями и другими атрибутами.
Пространство функции чая намеренно урезано: чай остается лишь связующим фоном и его ценность как напитка перестает быть предметом оценки. Обсуждение вкусовых и других качеств чая отсылала бы внимание гостей к обыденной повседневности, в тот же миг разрушая неповседневность чайной церемонии.
Можно предположить, что по той же причине в чайной церемонии используется наиболее удаленный от повседневной жизни вид японского чая — матча.
По-видимому, Янаги перенес сосредоточение на предметах из чайной церемонии в главное увлечение своей жизни — прикладные ремесла.
В книге «Культура ремесел», он относит ремесла к статичным искусствам, в отличие от танца, театра и оперы.
Несмотря на то, что он сам признавал условный характер классификации, которая является «лишь удобным способом выделения понятий» (стр. 26), он в некотором смысле противоречит своей динамичной концепции «функциональной красоты».
Примечательно, что говоря о видах искусств, Янаги не упоминает ни чайную церемонию как отдельный вид чайного искусства, ни гастрономическое искусство, также связанное с посудой. Они как бы исчезают где-то между статикой и динамикой.
По всей видимости предметно-посудный взгляд, перенесенный из чайной церемонии на ремесла, не позволял Янаги увидеть налитый чашках и чайниках чай — почти живого актера, приводящего красоту посуды в движение.
Янаги был большим любителем чая. О том, что как и большинство японцев первой половины 20 века, он часто пил банча, говорят и его фотографии, на которых виден добин — глиняный чайник для варки/заваривания банча.
Тем не менее, о самом чае в своих многочисленных книгах исследователь почти ничего не пишет, фокусируя внимание на красоте посуды:
«Хороший добин раздобыть непросто. Я всегда искал их. (Наверняка и другие ищут их так же, как я). Без него невозможно наслаждаться чаем по-настоящему. Обрести хороший глиняный чайник так же важно, как обрести хороший чай или чайную чашу. Мастера чая прошлых лет прилагали немало усилий для выбора чайницы (чайницы для порошкового чая) или чаши.» Стр. 257
Восхищаясь добином, сам чай Янаги оставляет без анализа. Он не обсуждает, как экстракт влияет на тело, как работает «питкость» и почему после одного чая хочется работать, а после другого — расслабиться. Янаги фактически ставит знак равенства между выбором чайника и процессом питья чая.
В то время наука ещё только приступала к изучению химического состава и свойств чая и, по всей видимости, для Янаги чай оставался черным ящиком, некой данностью, о которой он знал на уровне общеизвестных «идей» о чае, регулярно пил чай, но не обладал знаниями и навыками чайного специалиста, способного видеть чай интуитивно как «вещь».
В чуть ли не единственном отрывке, где упоминается чай, Янаги выкладывает стандартную информацию, не подвергая сомнению даже вертикальную иерархию сортов, с которой всю жизнь боролся на знакомой территории ремесленных изделий.
В начале автор упоминает традиционные способы варки и проливания через ситечко. Несмотря на то, что оба способа имеют свои плюсы и подходят для особых ситуаций (большое число пьющих, обилие меловой крошки), Янаги считает их худшими по сравнению с завариванием в глиняных чайниках.
«Однако для заваривания чая помимо вышеуказанных способов, используются и керамические чайники. Не подлежит сомнению, что по сравнению с двумя предыдущими способами такое заваривание является наилучшим. Для этого существует два типа посуды, использование которых зависит от сорта чая.
Для высококачественного сенча, предназначенного главным образом для гостей, используют чайничек кюсу, а для банча, который обычно пьют в кругу семьи, используют добин.
Высокосортный сенча изготавливается из самых ранних молодых почек. Листья, что вырастают позже и собираются позже, идут на производство банча. Их называют «итибанча» (первый сбор), «нибанча» (второй сбор), «санбанча» (третий сбор) и так далее. Таким образом, банча — это чай для повседневного употребления простыми людьми.
Поэтому считается, что добин, применяемый для банча, по рангу стоит на ступень ниже, чем кюсу, в котором заваривают высокосортный чай.
Слово «банча» иногда записывают как «поздний чай» (晩茶), но иероглиф «бан» (番) в слове «банча» является более подходящим. В нем заложен смысл «грубой вещи для постоянного использования», так же как в словах «бан-гаса» (番傘 — простой бумажный зонт) и им подобных.
Высокосортный сенча, завариваемый в кюсу, как всем известно, употребляют, немного охладив кипящую воду. В противоположность этому, банча либо заливают крутым кипятком, либо вываривают его, поставив на огонь.
Перед употреблением банча принято обжаривать. Обжаривание чая в чайной жаровне — давняя практика, которая встречается уже в иллюстрациях к книгам конца периода Эдо (например, в «Сомоцу-гами» и др.).
Существует выражение «даже банча хорош, если первой заварки». Не стоит и говорить о том, что именно первая заварка свежеобжаренного банча обладает самым насыщенным ароматом.» Стр. 275-276
Издавна въевшийся в сознание японцев низкий статус повседневного банча закрепился в языке в выражениях вроде «даже банча» не вызывает у Янаги никаких подозрений, также попадая в мертвую зону видимости. Он буквально держал в руках ключ к красоте повседневного чая, но не повернул его.
Учитывая эпоху и фактическое отсутствие чайной науки, было бы несправедливо обвинять Янаги в чайной близорукости. В своих работах он подчеркивал, что только вспахал целину, подготовив почву для грядущих исследований.
Во вступлении к книге «Путь ремесел» (1927) находим следующие строки:
«Различные вопросы прикладного искусства всё еще остаются нетронутой целиной. По сравнению с теми горами накопленных теорий об изобразительном искусстве, здесь мы находимся лишь в начале пути.
Как ни странно, глубокая мудрость и правильное понимание смысла прикладного искусства еще не были озвучены. Почти всё носит фрагментарный характер и лишено упорядоченной системы; внутренний смысл скуден. Количество мест, которые еще предстоит вспахать и возделать, безгранично велико.
Характер этой почвы и то, что может на ней вырасти, также до сих пор ускользало от внимания или понималось превратно.
Однако рано или поздно кто-то должен был придти на эту невозделанную землю и приложить к ней усилия.
Я не сомневаюсь, что этот труд благороден и вспашка стоила усилий. Я посвятил себя этой первой, полной трудностей подготовительной работе. Подобно тому как поступают все первопроходцы, я вырывал сорняки, убирал камни, разбивал комья земли и старался подготовить поле.
Я посадил на нем несколько семян. Когда-нибудь снова придет весна, и наступит время всходов. Радость урожая будет принадлежать тем, кто придет после. Мой долг — это лишь первая подготовка к дню плодоношения. Я выполнил эту работу с большой любовью и страстью.» Стр. 6
Главной заслугой Янаги считается то, что он увидел красоту в повседневной жизни обычных людей — нижнем секторе бытия, слепом пятне современного искусства, традиционно считавшегося вульгарным и примитивным.
Подойдя к распаханному Янаги полю через сотню лет, мы видим перед собой бесконечное пространство функции, на котором за яркими цветами повседневной красоты, зеленеют крепкие побеги чайного качества.